Ебаный сырник ищет своего брата, ушедшего

Ебаный сырник ступил на пристань пельменей, и его сапоги с хлюпаньем провалились в крошащееся тесто набережной. Вокруг стояла тишина, только где-то скрипела раскачивающаяся вывеска: "МегаФарш — свежие кишки с 5 утра". Он стиснул в руке деревянную лодку — ту, на которой приплыл вниз по молочной реке, меж бегущих пеной волн, что пахли уже не сладостью, а тухлым сливочным маслом. В кармане у него была записка, размокшая от сырости: «Пристань. Пельменево. Жду. Липовый». Брат. Тот, кто исчез.

В деревне не было ни души. Домики с округлыми крышами, как крышки на горшках, молчали. Только в одном окне — напротив рынка — мелькнула тень. Сырник двинулся туда, руку на рукояти ножа. Улица пахла чесноком и плотью, которую когда-то жарили слишком долго.

— Эй! — крикнул он. — Кто-нибудь живой?

Крышка люка рядом с ним хлопнула. Вылезла Пелюшка — женщина с лицом, похожим на заштопанную лепёшку. Глаза — чёрные, как кунжут. В руках — топор с остатками чего-то розового на лезвии.

— Чего рёвешь, сырный уёбок? — спросила она, оглядывая его снизу вверх. — Сдохнешь здесь — никто не оплачет.

— Я ищу брата. Липовый. Он должен был торговать здесь. Месяц назад. Не вернулся.

Пелюшка замерла. Потом коротко, грубо рассмеялась.

— Липовый? Тот, что бежал с чужой котлетой? Так его ещё в первый день скрутили. А потом — в бульон. Сварили на площади.

— Сварили? — переспросил Сырник, чувствуя, как внутри всё стынет. — Зачем?

— За воровство. За осквернение. За то, что смотрел на чужую свинину. У нас здесь порядки. Пельмень не любит чужаков с жадными глазами.

Сырник сжал кулаки. Липовый — младший брат. Глупый, но добрый. Всегда мечтал торговлю расширить — не сырники с малиновой начинкой, а что-то новое. Что-то, что продаётся в городе. Он хотел славы. Хотел быть больше, чем просто "кусок".

— Где его тело? — спросил Сырник.

— Тело? — Пелюшка плюнула. — Его съели. Все, кто был на площади. Жрец сказал — на счастье урожаю.

Сырник пошатнулся. В голове щёлкнуло. Он вспомнил, как Липовый в детстве делился с ним последним куском мёда. Как обещал: «Когда разбогатею — куплю тебе медовую реку».

— Значит, вы его... съели. И всё? Никто не наказан? Никто не заплатил?

— А кто заплатит? — хрипло спросила другая фигура, поднявшаяся из тени. Это был Бульон — высокий, с жижеобразным лицом, плавающим в масляной коже. Он держал в руках пустой котёл. — Мы — живое тесто. Мы — плоть. Мы — еда. Ты сам чего с собой делаешь, когда голоден?

— Я не кусаю своих, — прошипел Сырник.

— А ты, может, и не голодал, — усмехнулся Бульон. — А мы — голодаем всегда. Мы — пельмени, но мы не рабы. Мы — те, кто решает, кто будет начинкой.

Тут из-под моста выскользнул третий — Клякс. Низенький, с масляными волосами, лицо в кляксах соуса. Держал небольшую коробку.

— Э-э, Пелюшка, — прошептал он. — У меня от него кое-что осталось. Из города. Передал... перед тем, как в котёл.

Сырник рванулся вперёд. Клякс отшатнулся.

— Не гыль, не гыль! Сам сдохнешь. Я только... вот.

Он передал коробку. Внутри — обгоревший клочок бумаги. На нём — не адрес, не письмо, а схема: лабиринт из труб, сточных люков, и одна точка с пометкой: «Они выращивают там не пельмени. Они делают новые. Из нас».

Сырник поднял глаза. Пелюшка и Бульон молчали.

— Кто «они»? — спросил он. — Кто делает?

Никто не ответил. Но в домах позади — за пустыми окнами — начали мелькать силуэты. Много. Без лиц. Только рты.

Ебаный сырник сжал в руке обгоревшую схему, пока за его спиной молчали Пелюшка и Бульон. Воздух над набережной застыл — тяжёлый, словно застывшее тесто. Безликие тени за окнами домов не двигались, будто ждали, что он сделает следующий шаг. А потом — исчез Клякс. Одна секунда он был здесь, дрожащий, с масляными волосами, прилипшими ко лбу, и уже следующей — только следы на крошащемся пристанищном бетоне. Тонкие полосы жирного блеска тянулись от его ног к узкой улочке, исчезая у подножия строения, которое Сырник прежде не замечал.

Церковь. Но не из кирпича, не из дерева — из хрустальной соли. Прозрачные, будто лёд, стены пульсировали тусклым светом. Где-то внутри — движение. Тени. Он встал, опираясь на лодку, как на посох, и пошёл по масляным следам. Каждый шаг оставлял в тесте глубокую вмятину, будто земля Пельменево пыталась удержать его. Дверь храма была распахнута — не настежь, а как будто приоткрыта назло. Внутри не пахло ладаном. Пахло слёзной солью и горелыми волосами.

Пелюшка не остановила его. Бульон — тоже. Они смотрели, как он скрывается в соляном проходе, и их молчание было громче крика.

Внутри церкви не было скамей, алтаря или икон. Только полукруглый зал, стены которого были утыканы стеклянными ячейками — как пчелиные соты. В каждой — кусок плоти. Кровь, мышцы, пальцы, глаза… и на каждой ячейке — этикетка: «17-я порция. От жертвы №3. На хранение». В центре — каменное ложе. На нём — остатки бинтов, а рядом — маленький медный пластилин, покрытый отпечатками зубов. Сырник узнал его. Это был тот, что Липовый всегда носил при себе — «для вдохновения», говорил он, — чтобы лепить формы нового товара. Там, где пальцы брата лежали, следы кислоты прожгли алтарь.

— Он был здесь, — прошептал Сырник, пальцы дрожали, стискивая медный пласт. — Перед концом.

— Не перед концом, — раздался шёпот из дальней ниши. Клякс сидел там, прижавшись спиной к кристаллам. — Он был после.

Он поднял голову. Глаза его покраснели, на щеках — соляные потёки, будто он плакал минералами.

— Они не просто едят, — сказал он. — Они записывают. Каждую жертву. Каждое слово. Ты думаешь, Липовый кричал, когда его варил Бульон? Нет. Он уже был записан задолго до этого. Его голос — в стенах.

— Что ты несёшь? — прохрипел Сырник, но уже чувствовал, как что-то внутри его трещит — не сердце, а что-то старше, что не должно быть разбито.

— Здесь не производят пельмени, — прошептал Клякс. — Здесь переплавляют. Людей кладут в солевые камеры, пока их плоть не забудет, кем они были. Потом — запекают в тесте. А сознание — оставляют в стенах. Вот почему тени в домах не двигаются. Они слышат.

Он протянул другую руку, указал на одну из ячеек. Там, в маслянистом веществе, плавали губы. И губы шевелились.

— Вот он.

Сырник шагнул ближе. Знакомый изгиб верхней губы. Ямочка слева — от детской травмы.

— Липовый…

Губы двинулись. Беззвучно. А потом — голос, выжатый из ниши, как струя сока:

> — …не верь… соли…

Тут церковь вдохнула. Стены засветились, и по граням побежали волны — будто вода в солонке. Клякс вскрикнул и бросился к выходу. Сырник остался. Он смотрел на сестру по лепке — жадную, спокойную, знавшую своё место. Он смотрел на пустые дома, где живут рты. Он смотрел на схему в руке и понял: люки ведут не в подземелье. Люки — внутрь.

А на улице что-то начало хлопать.