канцелярский магазин

Тамара Львовна отсчитала девятнадцать рублей сдачи и только тогда подняла глаза на посетителя.

— Вам ещё что-нибудь, молодой человек? У нас акварель новая пришла, чешская.

— Нет, спасибо. — Парень в вытертой джинсовой куртке сгрёб пачку конвертов и почти выбежал из магазина, звякнув колокольчиком над дверью так резко, что тот качнулся ещё секунд десять.

Магазин канцтоваров «Перо и лист» стоял на углу Гороховой и Садовой уже двенадцать лет, и Тамара Львовна помнила его таким, каким он был при прежнем хозяине — с деревянными ящичками для перьев и запахом свежей бумаги, который, казалось, впитался в стены. Сейчас, без пяти семь вечера, магазин готовился закрываться. Дождь за окном усиливался, машины на Садовой шли медленно, разбрызгивая лужи, а внутри было тихо и тепло, пахло клеем и типографской краской.

Игорь протирал витрину с ручками влажной тряпкой — двадцать шесть лет, третий год работы здесь, вечный студент заочного экономического, который так и не собрался с силами доучиться. Он двигался медленно, будто нехотя, и то и дело поглядывал на часы над кассой.

— Тамара Львовна, а можно я сегодня пораньше? У меня зачёт завтра.

— У тебя каждую неделю зачёт, Игорёк, — она усмехнулась, складывая купюры в кассовый ящик. — Ладно, иди. Я сама закрою.

Он не заставил себя упрашивать — снял фартук, накинул куртку и уже через минуту исчез за дверью, оставив после себя запах табака и сырости. Тамара Львовна осталась одна в зале, среди стеллажей с тетрадями и папками, и принялась за вечерний ритуал: пересчитать выручку, сверить с чеками, убрать самое ценное — коллекционные перьевые ручки и наборы для каллиграфии — в сейф под прилавком.

Именно тогда она заметила, что витрина с антикварными письменными приборами приоткрыта.

Стеклянная дверца, которая всегда запиралась на маленький ключ, висела на одной петле, будто её открывали второпях и не потрудились прикрыть до конца. Тамара Львовна нахмурилась — она сама отпирала эту витрину только по просьбе покупателей, и то нечасто: набор перьевых ручек Montblanc двадцатых годов, подаренный магазину коллекционером, стоил дороже, чем весь остальной товар в зале вместе взятый. Она подошла ближе, сердце вдруг застучало быстрее, чем следовало бы из-за такой мелочи.

Ручки на месте не было.

Пустой бархатный футляр лежал криво, будто его вынули и небрежно бросили назад, а рядом, на полке, там, где раньше стоял фарфоровый подсвечник, теперь темнело маленькое цветное пятно — Тамара Львовна наклонилась и увидела, что это капля чернил, ещё не высохшая, стекающая по деревянной полке вниз, к самому полу.

— Этого не может быть, — пробормотала она вслух, хотя вокруг никого не было, кто мог бы ей возразить.

Она обернулась к входной двери — той самой, у которой минуту назад звенел колокольчик, — и вдруг с ужасом поняла, что не помнит, когда в последний раз видела этот футляр закрытым. Может быть, ещё утром. Может быть, вчера. За день через магазин прошло человек тридцать, если не больше: постоянные покупатели, случайные прохожие, курьер из типографии, тот парень в джинсовой куртке за конвертами. Любой из них мог остаться в зале один хотя бы на минуту — пока она отходила на склад, пока разговаривала по телефону с поставщиком.

Тамара Львовна медленно опустилась на табурет за прилавком, не сводя глаз с пустого футляра, и потянулась к телефону, чтобы набрать номер, который никогда прежде не думала, что ей придётся набирать в этом магазине.

За окном дождь усилился, и по стеклу, размывая свет уличного фонаря, побежали струи, похожие на слёзы, которых сама Тамара Львовна ещё не пролила — но чувствовала, что вот-вот прольёт.

Тамара Львовна набрала «02» дрожащими от неожиданности пальцами, хотя голос её, когда дежурная взяла трубку, прозвучал ровно, почти буднично — годы работы с покупателями приучили держать интонацию при любых обстоятельствах.

— Кража, да. Магазин канцтоваров на углу Гороховой и Садовой, «Перо и лист». Похищены антикварные ручки, коллекционные, начала прошлого века... Да, буду ждать.

Положив трубку, она обошла зал ещё раз, стараясь ничего не трогать, хотя руки сами тянулись поправить сдвинутый бархатный футляр. За окном дождь лил уже не струями, а сплошной пеленой, и фонарь на углу расплывался в мокром стекле жёлтым пятном. Тамара Львовна достала из-под прилавка старый кассовый журнал и попыталась вспомнить, кто заходил за последний час до закрытия — но день слился в череду безликих силуэтов с зонтами, и она поймала себя на том, что помнит только парня в джинсовой куртке, потому что он спешил и не взял сдачи полностью, оставил на прилавке рубль мелочью.

Она набрала номер Игоря — просто чтобы спросить, не заметил ли он чего-нибудь перед уходом, — но телефон долго гудел, а потом сорвался на автоответчик. Тамара Львовна усмехнулась одними губами: конечно, зачёт, библиотека, телефон в беззвучном режиме. Она положила мобильный на прилавок рядом с пустым футляром и снова уставилась на каплю чернил, будто та могла сама подсказать ответ.

Колокольчик над дверью звякнул без четверти восемь — не резко, как у давешнего покупателя, а устало, будто человек по ту сторону долго возился с зонтом, прежде чем толкнуть дверь плечом.

— Капитан Соколов, — сказал вошедший, стряхивая воду с плаща прямо у порога. Он был среднего роста, с помятым, невыспавшимся лицом человека, который за смену успел объехать полгорода, и говорил тихо, будто берёг голос. — Это вы звонили насчёт кражи?

— Тамара Львовна, хозяйка магазина. Проходите, только осторожно, я старалась ничего не трогать.

Соколов кивнул, обвёл взглядом зал — стеллажи с тетрадями, стойку с открытками, прилавок с кассой — и остановился у витрины. Присел на корточки, не касаясь стекла, посмотрел на пустой футляр, на каплю чернил, на сдвинутую петлю замка.

— Расскажите по порядку. Что пропало, когда заметили и кто был в магазине за последний час.

Тамара Львовна рассказала — про уборку витрин, про то, как отпустила Игоря пораньше, про парня в джинсовой куртке, который купил конверты и убежал. Соколов слушал, не перебивая, изредка делая пометки в потрёпанном блокноте, а когда она закончила, поднял на неё усталые глаза и спросил совсем не то, чего она ждала:

— У вас в магазине есть камера?

— Есть, — она кивнула на маленький чёрный глазок под потолком у кассы. — Но она, кажется, лет пять не работает по-настоящему, просто пугало для воришек с конфетами. Записи не сохраняются.

— А эта, — он указал на другую камеру, у самой двери, почти незаметную среди рекламных наклеек на стекле, — она чья? Ваша или соседского банкомата?

Тамара Львовна обернулась. Она столько лет проходила мимо этой мелочи, что и не задумывалась — маленький объектив действительно смотрел прямо в зал, а не наружу.

— Это... это не моя. Я думала, декоративная, осталась от прежнего хозяина.

Соколов встал, отряхнул колени и впервые за весь разговор чуть заметно улыбнулся — не радостно, а так, как улыбаются люди, которым только что стало чуть легче работать.

— Значит, будем смотреть, что она видела. Потому что если это камера банка через стену, у них своя запись хранится тридцать суток, и мне бы очень хотелось узнать, кто в вашем зале провёл рядом с этой витриной больше десяти секунд.

Он присел на корточки снова, теперь уже возле нижней полки, и вытащил из внутреннего кармана маленький фонарик. Луч скользнул по деревянной поверхности, задержался на капле чернил, потом ушёл дальше — под прилавок, в щель между стеллажами.

— Чернила необычные, — сказал он, не оборачиваясь. — Синие с зелёным отливом. У вас такие продаются?

— У нас всё продаётся, — Тамара Львовна невольно улыбнулась, хотя ей было не до шуток. — Но такой оттенок — редкость. Это чернила для перьевых ручек, немецкие, я их держу отдельно, за прилавком, не в свободном доступе. Покупатель должен попросить показать.

— То есть человек, который пролил каплю, либо уже держал в руках такую ручку с такими чернилами, либо взял пузырёк отсюда же, — Соколов выпрямился, посмотрел на неё в упор, и впервые в его голосе прозвучало что-то похожее на азарт, спрятанный под усталостью. — А теперь, Тамара Львовна, вспомните точно: кто из тех, кто был сегодня в зале, интересовался перьевыми ручками? Не покупал — хотя бы спрашивал, трогал, просил показать.

Она задумалась, и чем дольше молчала, тем яснее понимала, что вопрос простой, но ответ на него пугающий — потому что таких людей за день было не один и не два, а сама она, разрываясь между кассой и складом, не могла поручиться, что видела каждого из них всё время.

— Их было немного, но... — она осеклась. — Слушайте, а этот пузырёк чернил, о котором я говорю, — он должен стоять вот здесь, на полке за кассой. Я утром его туда поставила.

Соколов посмотрел туда, куда она указывала, и оба одновременно увидели пустое место на полке, чуть присыпанное пылью в форме круглого донышка — там, где ещё сегодня утром стоял флакон.

— Значит, ваш вор брал не только ручки, — тихо сказал капитан, и в этой тишине, среди шума дождя за стеклом, было слышно, как где-то в глубине магазина скрипнула половица, будто дом сам вздрогнул от этой мысли.

Тамара Львовна обернулась на звук слишком быстро, и Соколов, заметив это, спросил спокойно, но с той профессиональной прямотой, за которой прячется настоящий вопрос:

— Скажите, а ваш продавец, которого вы отпустили пораньше... Он часто просит уйти именно перед закрытием?